Гитара, „дюдюктив“ и 127 комаров...

Я пережил ровесников своих,
Хоть самый первый и рванулся в драку.
Но ранен был. Свалился и затих.
И без меня они пошли в атаку.
Живым не вышел ни один из них:
Свинцовая метель всех положила.
Я пережил ровесников своих,
Чтоб рассказать о том, как это было.
Теперь они – в гранитном обелиске.
К нему я очень часто прихожу,
И голову склоняю низко-низко,
И каждый раз клянусь, что расскажу...
Потом опять заботы и работа
Навалятся. И только по ночам
На высоту в атаку наша рота
Идет, а пули – сверху по плечам.
И снова ранен, снова я затих,
А кореша опять бегут по пашне...
Я просыпаюсь, сдерживая крик,
Боясь, что разбужу своих домашних.
И не ложится на бумагу стих.
Ну, как же быть? Слов снова не хватило:
Я ж пережил ровесников своих,
Чтоб рассказать о том, как это было...

Это стихотворение из небольшого сборника поэзии Валерия Юфы, который подготовила и издала за свой счет инженер Татьяна Качко. А сам сборник показал нам еще одну грань его многостороннего таланта.

С Валерой, у которого было трудно выговариваемое отчество Файвельевич, как-то ни разу вместе в поход не сходили. Зато регулярно работали в одной творческой бригаде на всесоюзных и республиканских слетах, слетах городов-героев. Он – чаще в качестве редактора газеты нашей делегации „Вечерняя Одессея“ (название придумано Юфой), я – судьей творческих конкурсов. Как профессиональный журналист, консультировал ребят, иногда что-то писал для „Одессеи“, помогал макетировать очередной номер. Встречались, в основном, по вечерам, когда наш творческий штаб набивали до отказа и свои, и соперники из других краев. Каждый раз именинником был Валерий Юфа. Была у него такая привычка: написал интересное четверостишие на злобу дня – прикнопил к бревенчатой стене турбазовской комнаты. И пока заглянувшие на огонек не обойдут всю эту „выставку“, ни о каком чаепитии не могло быть и речи. Кстати, эти четверостишия он называл „жуванками“, а себя – Жуванецким.

Вообще, Валерий умел найтись в любой ситуации. Помню, на винницком слете наши спортсмены потеряли темп. А следующим было выступление команды горников. Так вот, чтоб им легче было штурмовать высоченный скалистый обрыв, Юфа нашел бугорок прямо у старта, влез на него с найденной где-то здесь же табличкой „Не влезай, убьет!“ и стал в позу Наполеона. Все это было так вовремя и к месту, что хохотали не только болельщики и зрители, но и наша команда. В итоге ребята еще раз подтвердили свой высокий класс.

Однажды в Яремче прихожу после судейства на нашу базу – Валерка в комнате один. На стене висит расписанный под „пулю“ лист бумаги, а он как живописец, с ручкой в руках то отходит, то приближается к этому „графику“. Закончил работу, ухмыльнулся в усы и отдал свое произведение художнику. А наутро в свежем номере „Одессеи“ появилась преферансная запись партии, в которой наш судья Георгий Гергая начисто проигрывал своим коллегам-киевлянам. Словом, таким образом обнародовал, что на нас оказывают давление столичные судьи. А следом шло предупреждение, что мы будем огрызаться и не уступим.

С судейским прессингом наши команды столкнулись, когда стали участвовать во всесоюзных соревнованиях и слетах. Существовала традиция, при которой призовые места, часто независимо от мастерства команд, распределялись следующим образом: Москва – первая, Ленинград – второй, а третье место доставалось хозяевам соревнований. Остальные довольствовались „почетными“ четвертыми – десятыми местами. И эта традиция была взломана с весомым участием Юфы.

Вообще, он по натуре был бойцом, сильным спортсменом, особенно в ориентировании. Этот вид требует от атлета мозгов, гибкости, сильных ног. Перворазрядный гимнаст, Валерий обладал этим в полной мере и в короткие сроки стал лидером наших ориентировщиков.

А как горы любил, тайгу! Наладчик-электронщик от Бога, он мог всю зиму пахать без выходных, отгулов, ездить по первому требованию в командировку в любую Тьмуторокань только ради того, чтобы летом уйти в поход.

Как-то мы с моим другом Виктором Кашенцовым, старшим инструктором туристского центра „Одесса“, вспоминая Валерия, вдруг коснулись именно этой темы, а точнее, эпизода одного из путешествий наших студентов в начале шестидесятых годов по горно-таежному району читинской области – Кодару.

Маршрут планировался сложный. Начинался от поселка геологов Чара, что в двухстах километрах северо-восточнее Читы. Ненаселенка, непроходимый кедровый стланик, скалистые отроги, горные реки, где уже бывали случаи гибели туристов. Так, группа днепропетровцев, идя по старой эвенкийской тропе, не смогла преодолеть вязкие заросли полутораметрового стланика-кедрача, изменила маршрут, и решила сплавляться по таежной стремнинной реке. Плот, который срубили ребята, разбился на первом же пороге. Двое туристов погибли сразу, потом утонули еще двое.

Зная все это, одесситы к походу готовились серьезно. Руководителем группы был Анатолий Бурмаков, сын того самого советского генерала, который в Сталинграде брал в плен фашистского фельдмаршала Паулюса. Чтобы не повторить ошибок предшественников, Толя решил отправить в Москву Виктора Кашенцова на встречу с туристами из группы Юрия Штюрмера, которые недавно без потерь преодолели сложный маршрут по Кодару.

Главным оставался вопрос, как безопаснее пройти к высокогорному озеру Орон. А очень уж хотелось сделать это. Ведь Кодар не просто интересный район. Он уникален тем, что здесь расположены действующие урановые рудники. Именно здесь добывали „топливо“ для первой советской атомной бомбы. И работали тогда в этом гиблом месте, в основном, заключенные. Жили они в верхнем и нижнем лагерях, куда вела так называемая „сталинская дорога“, проложенная в горах сквозь тайгу. Внизу же размещался небольшой аэродром, откуда руду увозили на обогатительный комбинат.

Так вот, озеро Орон – конечная часть маршрута – находится в горной котловине, сплошь окруженной отвесными скалами. На плотах идти туда опасно, остается скалолазание. Кстати, так и прошла группа Штюрмера.

И вот настал день отъезда. До Кодара добирались сперва с одесситами-целинниками, потом в порожняке из-под угля, который гнали в Кузбасс. Прибыли в Читу и „скисли“. Оказывается, очередь на полет в Чару – на месяц вперед. Перебрались в местный лесопарк Ингода, разбили лагерь и, решив, что утро вечера мудренее, начали стирать одежду от угольной пыли и мыться. Место это достаточно криминогенное – вокруг „зоны“, да и хулиганье оккупировало лесопарк, будто дом родной. Словом, моются парни, и вдруг Миша Пасат вылавливает из воды штаны, карман которых оттягивает пистолет ТТ с полным боезапасом. Находка не очень удивила, хоть особо и не обрадовала. Тем не менее, ею пополнили арсенал, состоявший из родной мелкашки и бельгийской трехстволки.

Только улеглись страсти, как часам к девяти вечера на огонек костра вышла из кустов молодая женщина, попросила кружку на часок. Вернулась за полночь, объяснила, что работает в милиции, здесь находится по заданию – выслеживает базу опасного преступника. Попросила проводить ее до шоссе и посадить на такси, так как ей срочно нужно попасть в Читу. Провожали вчетвером со всем своим оружием наперевес. Виктор Кашенцов по пути зондировал почву насчет отлета в Чару. Девушка, как выяснилось, тоже одесситка, рассмеялась и сказала, что муж у нее начальник местного авиаотряда. Посадили парни свою спутницу в машину, заплатив за ее проезд. Устраивались в палатках с легкой надеждой на завтрашний день.

Наутро приехали в аэропорт. А здесь на их вопрос по поводу вылета одесской группы авиаторы только ухмылялись. Все поняли – обманули, как хотели. Через час вызывают Кашенцова на улицу. Вышел, а ему навстречу ночная фея – красивая, в элегантном платье, улыбающаяся. Тут же передала благодарность своих командиров туристам за помощь в задержании преступника (его взяли в ту же ночь) и обрадовала: половина вашей группы вылетает сейчас транспортным самолетом, вторая чуть позже – рейсовым...

Руководитель похода Толя Бурмаков глянул внимательно на товарищей, ткнул пальцем в Юфу: „Вот деньги, купишь гитару, а то помрем со скуки. Пишешь стихи, научишься и играть!“. А что, и не подкачал. Уже вечером у костра ребята пели туристские песни.

Маршрут был намечен на месяц пути. Перепели все песни, пересказали все истории. И в который раз в воспоминаниях вернулись к Чите, к лесопарку, чудесному знакомству, найденному оружию. Решили коллективно писать „дюдюктивную“ повесть. Пятеро бардов, развалясь у костра, наговаривали варианты сюжета, а в писатели, как самого талантливого, определили Юфу. А июль-август в тайге – самое комариное время. Под звон гнусных насекомых работа над повестью продвигалась медленно. Заскучали уже и сами сочинители. Первым почувствовал Юфа. Однажды, когда он открыл заветную тетрадь, ее иероглифами облепила куча комарья. Валера ухмыльнулся и, поставив последнюю точку, захлопнул тетрадь.

Утром беллетристы насчитали на двух ее последних страницах 127 припечатанных к бумаге комаров. Вот такая кровавая развязка...